g_image

К 120-ЛЕТИЮ МИХАИЛА БУЛГАКОВА

В самом начале 70-х годов XX века, почти сразу же после выхода журнального варианта романа "Мастер и Маргарита", я имела счастье посетить Елену Сергеевну Булгакову в ее квартире на Суворовском (ныне Никитском) бульваре, сидела рядом с ней в кресле под большой лампой (лампа — символ уюта, дух Булгакова в доме был силен).

Как всякий молодой порывистый человек, я закидала Елену Сергеевну вопросами, и она, изголодавшаяся за тридцать задушенных лет по читателям своего мужа, охотно отвечала на них. Обо всем этом я написала в своем эссе "Великая вдова". Но и после написания этого эссе мысли о Булгакове у меня продолжали возникать (к слову сказать, возникают и до сих пор. Что поделаешь: писатель уж очень любимый). То тут, то там прочтешь что-нибудь поражающее воображение. Скажем, у Эдгара По в рассказе "Черт на колокольне": "Молодой человек иностранного вида" (так толпа восприняла черта). Любой незнакомый человек необычного вида воспринимается как иностранец. Вот и Воланд показался собеседникам на Патриарших прудах иностранцем, немцем. И ведь тоже черт, пусть и самый крупный.

У Булгакова с его ухом, чутким к звуковой стороне слова, перекликаются, перезваниваются имена реальных людей и персонажей романа. Казалось бы, Иешуа — это галилейский вариант имени Иисуса. Но не все так просто. Жил некогда реальный сириец Ейшу (Эйшу). Вот откуда это: "Говорят, отец мой был сириец…" Этот Ейшу был известным врачом, близким к Пилату и лечившим его. В символической форме в образе древнего врача Булгаков изобразил, полагаю, самого себя. "Ты врач, ты великий врач?" — пытает Иешуа Понтий Пилат. Сириец Ейшу был широко известным на Переднем Востоке и в Риме натуралистом, автором многих трудов по медицине. Позднейшие исследователи ставят его в один ряд с Цельсом, Галеном, анатомом Везалием и другими выдающимися врачами. Лишь малоупотребительный арамейский язык (кстати, язык Иисуса), на котором написаны его сочинения, помешал его мировому признанию.

Вот еще мысли, которые хотелось бы высказать. Все мы помним знаменитое выражение "осетрина второй свежести" у Булгакова. Не из "Дамы с собачкой" ли тянется невольная перекличка? "Осетрина-то нынче с душком-с…" Что ж, искусство всегда полно таких ауканий. А вот и Анатоль Франс, не читать которого Булгаков, конечно, не мог. Тут и беседа с Кадмом, финикийским купцом, создателем алфавита, и глава "Таинство крови" (а, как мы помним, о благородной крови Маргариты говорит Воланд: "Кровь, все дело в ней…"), и торжественный зачин: "В год тысяча триста шестьдесят восьмой по достославном воплощении Сына Божия". Помните зачин "Белой гвардии": "Велик был год и страшен по Рождестве Христовом 1918." И глава, так и названная Анатолием Франсом — "Мастер", а также его рассказ "Понтий Пилат".

Конечно, важен факт обработки, а не только первоисточник. Воображение Булгакова не просто обогащало заимствованный факт, но и придавало ему небывалый масштаб и глубину, поднимало его на высоту беспрецедентного обобщения. "Сильное воображение рождает событие" (латинское). Но все-таки истоки творческой фантазии — то есть звук, породивший многократно превосходящий его отзвук, — тоже остаются куда как важными.

Уже в Ереване, через много лет после той остро памятной встречи с Еленой Сергеевной Булгаковой, приобретя ее дневник, к тому времени изданный, я узнала, что одним из тех немногих друзей, кто до самого конца оставался с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым (сколькие, испугавшись гонений, отвернулись!), был Александр Шамильевич Мелик-Пашаев. В дневнике то и дело мелькают записи — "были Мелики", "были у Меликов" (то есть у супругов Мелик-Пашаевых). Если бы я знала об этом раньше! Я бы непременно поподробнее расспросила Елену Сергеевну о благородном рыцарском поступке Александра Шамильевича, безусловно делающем ему честь. Вокруг Булгакова вообще было немало армян, уже не говоря о его влюблениях в двух красивых армянок (одну во Владикавказе, другую — в Москве). Но Мелик-Пашаев — тема особая. Сегодня все привалили к Булгакову, а в самом конце 30-х годов оставалось всего два-три преданных друга… И среди них Мелик-Пашаев. Вспомним, что наиболее страшным грехом Михаил Афанасьевич считал трусость. Мелик-Пашаев трусом не был. Низкий ему поклон, ему, согревшему последние, самые горькие годы жизни Мастера.

Горькие-то горькие, но громадная, нечеловеческая фантазия Михаила Булгакова и его же неистощимое остроумие все-таки скрашивали горечь. Вот восхитительная сценка, описанная в дневнике Елены Сергеевны: зная, что Мелик-Пашаев необыкновенно брезглив, Михаил Афанасьевич сделал себе мастерский грим — все лицо в гнойных прыщах, — и когда пришли Мелики, Булгаков бросился обнимать Мелик-Пашаева. Тот застыл в страдальческой позе. Грим был мгновенно смыт, и оба друга хохотали до изнеможения, теперь уже обнимая друг друга…

…"Аида" была, можно сказать, фирменной оперой Александра Шамильевича. Дирижировал он ею блистательно. Вспомните, что профессор Преображенский в "Собачьем сердце" постоянно напевает арии из "Аиды". И вот откуда это: "Поеду ко второму акту "Аиды"…

Как же зародилась дружба Булгакова и Мелик-Пашаева? Она возникла, когда отставленному от всех драматических театров писателю милостиво свыше разрешили работать в Большом театре, писать либретто. Это его-то пером!.. Бедный Михаил Афанасьевич! Не напоминала ли эта сиятельная акция Сталина давнее прискорбное задание, которое дано было Пушкину, — писать отчеты о саранче?..

Позже трагедия коснулась и Мелик-Пашаева: он был несправедливо отстранен от должности главного дирижера Большого театра и вскоре умер. И без Сталина хватало происков и интриг в профессиональной среде. Театр есть театр! А потом, как видится, пришел черед тех, кто гнал. А вы на что рассчитывали, господа? На то, что с вами не поступят точно так же?

И тут уже Мелик-Пашаева начали вспоминать с придыханием. О человек! А посмертная слава Булгакова оказалась и вовсе громовой.

5 марта умер Сталин. Пятого марта умер Прокофьев. Пятого же марта умерла Анна Ахматова. "Бывают странные сближенья". И Прокофьев, и Ахматова как жили в тисках Сталина, так и в смерти не избавились от этих тисков. Поэт и Царь — это вообще вечная пара. Но вот все они ушли. И эпоха сразу пошла на понижение. Ведь какие были фигуры! Где все эти истерзанные Сталиным Зощенко, Булгаков, Платонов, Ахматова, Мандельштам, Шостакович, Заболоцкий? А может быть, именно потому все и измельчало, что бороться было уже не с кем?.. Ни значительного злодея-царя, ни значительного поэта. Одна только дырка демократии. Дырка от бублика. Обруча бублика уже не получалось. Ни из одной груди уже не вырывался великий стон.

Да не поймите меня так, будто я прославляю Сталина! Я просто веду речь о том, что великое искусство рождается в великом же противостоянии, в преодолении чего-то столь же могучего, как и творческий порыв. Чтобы получился шедевр, нужно пробудить в сердце творца что-то жгучее. Для этого нужны либо кровавый тиран, либо одиночество и непонимание. Творчество есть внутренний бунт, внутреннее безмолвное оппонирование. Если бы Булгакову удалось в 1919 году в Батуми сесть на пароход и отплыть в эмиграцию, мы не получили бы накала ни "Белой гвардии", ни "Театрального романа", ни "Собачьего сердца", ни "Мастера и Маргариты". Жил бы себе Булгаков с небольшим достатком в Париже, понемногу печатался бы, жил бы, как все, воспоминаниями. Без Сталина откуда было бы взяться жгучей тоске по Воланду, отместке критику Латунскому и т.д.

Яркая, талантливейшая, едкая сатира рождается лишь у того, кто загнан в угол и лишен какого-либо читательского или зрительского отклика и кто каждое утро, пробудясь, понимает, что ему пока еще разрешают жить, и что это "пока" может оборваться в любой миг, и что каждый стук в дверь… Вот тогда художник и спешит. В мелких условиях талант становится разрушительным, озлобленным, в страшных — собранным. Собранность и отчаяние усиливают талант, доводят его до гениальности. Что и произошло с Булгаковым, Платоновым, Зощенко, Ахматовой. Сталин не оставлял выдающихся талантов "беспризорными": он быстро превращал их в гениев. Самым задушенным оказался Андрей Платонов, почему и гений его превзошел всех. По сумме абсолютной гениальности Платонову в XX веке в России нет равных. Булгаков сегодня автор зачитанный, а Платонов — не прочитанный. И как было Булгакова не зачитать до дыр: какой заразительный стилизм, какая стать у его строк, какая выправка стана! И при этом какие затронуты темы.

Но кроме кровавого тирана был еще один момент, который усиливал дар всех этих задушенных талантов. Как они все, сойдясь по эпохе, заражали и заряжали друг друга! Недаром восточная пословица гласит, что одна смоковница, глядя на другую, становится плодоноснее. В кромешных условиях, в полном забвении, среди убогих советских специалистов Булгаков произнес гордое — Мастер. И сколько ложных величин почувствовали и поныне чувствуют себя даже не подмастерьями… Слово "мастер" потому так оглушительно обрушилось на наши головы, что советские десятилетия совершенно не были знакомы с магической, оккультной литературой, где это слово на каждом шагу. А тут оно ворвалось как метеор и прозвучало чуть ли не первозданно.

Да, Мастер. Мастер из мастеров.

Нелли СААКЯН




  Рубрика: Время. События. Люди
  Последнее обновление: 14/05/2011